Штурм бездны: Море - Дмитрий Валентинович Янковский

Поднявшись на пригорок, Чернуха увидела меня и помахала рукой, а я ей в ответ. Ребята подошли и расселись на лавочке справа от меня, а рюкзаки и оружие сложили у ног.

– Горилла увел всех, – сообщила Чернуха. – Если не будут сопли жевать, до темноты разобьют лагерь. Покажи им.

– Ногу? – уточнил я.

– Нет, блин, задницу. – фыркнув, ответила Чернуха.

Я встал с лавочки и уже привычным движением спустил штаны.

– Хрена се… – протянул Бодрый, оглядывая мое бедро. – Хрен бы поверил, если бы сам не увидел. Что это?

– Думаю, это вопрос к Хаю, – ответил я, натягивая штаны. – Все знают, почему остались тут?

– Чернуха сказала, что Хай нас выбрал, – неуверенно пробормотал Чучундра. – Странно это. Особенно в моем случае. С какого перепугу меня можно было выбрать для чего-то серьезного?

– Для очень серьезного, – заявил я, затягивая пояс надетых штанов и снимая боевой каркас.

Чучундра удивленно приподнял брови, в глазах Бодрого блеснул нескрываемый интерес. Я уселся на лавочку.

– Уполномочен заявить официально, что… – Мне пришлось выразительно поставить карабин у ноги, чтобы придать словам вес. – Короче, нас всех Хай выбрал в свою новую команду особого назначения. На нас будет возложена особо секретная миссия, которую Хай не может поручить никому из действующих охотников.

– Это значит, что мы тоже теперь охотники? – осторожно поинтересовался Бодрый.

– Нет, – спокойно ответил я. – Чтобы стать охотником, надо пройти учебку, зазубрить кучу теоретических знаний, выработать кучу полезных навыков. И, скорее всего, нам это предстоит. Но сейчас мы не охотники. Мы личная гвардия Хая. И никто, кроме нас, в эту гвардию не входит.

– Охренеть. – Бодрый присвистнул. – Так даже круче. Ну, лично мне. А что надо делать?

– Прежде всего, хранить тайну, – раздался со стороны санчасти голос Вершинского.

Мы как по команде повернулись к нему. Он сделал несколько шагов в нашу сторону, остановился, сцепил за спиной руки и отставил ногу, как положено по стойке «смирно». Затем медленно, внимательно, оглядел нас по очереди, с головы до ног. Не знаю, как другим, а мне не по себе стало от столь пристального изучения.

Солнце низко склонилось над морем, светило, как прожектор, вдоль улицы, от чего тень Вершинского выглядела длинным чернильным росчерком на розовой известковой пыли. Его темно-синяя форма в угасающем красноватом свете дня сделалась почти черной, и черты лица стали жесткими, как у статуи в школьном кабинете для рисования.

Он достал из кармана серую расческу, заметно потерявшую в длине. Видимо, он уже дал Ксюше вторую дозу.

– Чернуха, говорят ты стреляешь хорошо? – сощурившись, поинтересовался Вершинский, подняв расческу на уровень глаз и глядя на нас сквозь зубья. – Со какой дистанции попадешь вот в это?

Мы с него взгляд не спускали, как загипнотизированные.

– Метров с пятидесяти, думаю, из винтовки не промахнусь. Ну, может не с первого раза, – негромко ответила Чернуха.

– Хорошо. – Вершинский повернулся к нам спиной, и принялся отсчитывать шаги, удаляясь на восток, вдоль улицы.

Я сглотнул, понимая, что Вершинский собирается продемонстрировать невероятную прочность материала. И, возможно, раскрыть нам его тайну. У меня сердце забилось чаще, но только этим дело не ограничилось. Стоило возбуждению охватить меня, оно начало овладевать телом уже неконтролируемо, наливать его силой, упругостью и желанием что-то сломать. Я даже кулаки сжал, чтобы не шарахнуть с размаху по доске, на которой мы сидели. Меня прошиб холодный пот, а волосы по всему телу встали дыбом. Похоже, Вершинский не просто так интересовался моим состоянием, вот оно и начало меняться.

Тем временем Вершинский отсчитал нужное число шагов, ощупал толстенную доску такой же лавочки, как и наша, устроенной у самого крайнего дома, нашел щель между доской и бревном, и вставил в нее расческу. Я подумал, что это он зря. Каким бы прочным ни был материал расчески, при попадании ее вырвет пулей и унесет черте знает куда. А нам что-то надо давать Ксюше, пока цикл не закончится. Но лезть с советами к великому Хаю у меня не повернулся язык.

Вершинский направился к нам, и в нем уже с трудом угадывался старик, представший перед нами утром. Его походка стала пружинной, очень уверенной, хотя хромота на правую ногу все равно была очень заметна.

– Огонь по готовности! – приказал он, продолжая вышагивать в нашу сторону.

Чернуха отстегнула полуавтоматическую винтовку от рюкзака у своих ног, перехватила ее поудобнее, стволом вниз, а когда Вершинский оказался за ее спиной, присела на одно колено, сняла оружие с предохранителя и выстрелила. Пуля выбила фонтанчик щепок и древесной пыли из лавочки чуть левее расчески. Чернуха сделала несколько вдохов, снова вжала приклад в плечо и произвела еще один выстрел, на это раз точный. Мы даже головы невольно вжали плечи, с таким резким визгом пуля срикошетила от расчески.

Меня больше всего удивило, что после попадания винтовочной пули расческа так и осталась торчать из щели. Будь на ее месте стальная пластина, ее бы не только продырявило, но и выбило на много метров. А расческа приняла пулю, да еще с рикошетом, и осталась на месте. Чернуха тоже это заметила и теперь смотрела поверх прицела взглядом, полным удивления.

– Оружие на предохранитель, – скомандовал Вершинский.

Вслед за ним мы отправились посмотреть на результат попадания. Ребята поудивлялись, пощелкали языками, а я попытался выяснить причину того, что удивило именно меня.

– Как она в щели осталась при таком ударе? – осторожно спросил я.

– В этом главная особенность вещества, под названием реликт, – объяснил Вершинский. – Оно не просто прочное. Оно именно поглощает приложенную к нему энергию, и отправляет неизвестно куда. Альбинос считал, что на квантовый уровень существования материи. У меня нет причин это оспаривать. Причем, если мощность приложения энергии низкая, материал этому сопротивляется не очень активно. Возьми ее в руку.

Я взял. Расческа, как расческа, но заметно тяжелее, чем я ожидал.

– Теперь медленно перемести ее в сторону.

Я переместил, ощущая, что расческа имеет инерцию заметно большую, чем ее масса. Это было поразительно. Всем же известно, что гравитацйионная масса всегда равна инерционной. Но тут расхождение было заметным даже без точных приборов.

– А теперь быстрее, – велел Вершинский.

Я попробовал резко сместить кулак с зажатой в нем расческой, и ощутил, что инерционное сопротивление заметно возросло, хотя масса осталась той же.

– Понял? – с усмешкой спросил Вершинский. – Дело не в прочности. Реликт, из которого сделана расческа, превращает любой вид энергии в нечто иное, чего мы не способны воспринимать.

– В темную энергию? – спросила Чернуха.

– Может и в темную. – Вершинский пожал плечами. – Никто точно не знает. Но представьте, какой инерцией обладает эта расческа, при попытке сдвинуть ее не со скоростью кулака, а со скоростью пули. При попадании пули она ведет себя примерно как килограмм реальной массы. Конечно, если расческу на веревочку подвесить, пуля ее откинет. Но если хорошо закрепить, как в нашем случае, пуля отскакивает, расческа остается на месте.

– Идеальная броня, – произнес Чучундра.

Вершинский глянул на него искоса и произнес негромко:

– Вот, поэтому я и здесь.

Мы притихли, поняли, что сейчас он расскажет нечто важное, нечто такое, что свяжет нашу новую команду единой и неразрывной тайной. Но вместо этого он словно вынырнул из раздумий, глянул на часы и произнес уверенным тоном:

– Так. Время истекает. Вторую дозу я дал Чайке полчаса назад, значит, еще через полчаса она выйдет из комы. Надо срочно перенести ее в колодец, иначе нам всем не поздоровится.

– В какой колодец? – вырвалось у меня.

– В котором Дохтер держал ребят, – отрезал Вершинский.

Я попытался возразить, но не успел. На меня нахлынула новая волна того же странного чувства, какое я уже испытал недавно, когда тело налилось буйной силой, волосы